«В обычное время мы все, сознавая это или нет, понимаем, что существует любовь, для которой нет пределов, и тем не менее соглашаемся, и даже довольно спокойно, что наша-то любовь, в сущности, так себе, второго сорта.»

Альбер Камю.

Сейчас время такое, пацаны — что ты хорошего не напиши, тебя сразу обсмеют. Про любовь напиши с тонкими чувствами и ароматами духов весенних — скажут, что ванильный пидор, пиздострадалец, анальная наивняшка; напиши про любовь с тонким запахом любимой вагины и с хуинными пряностями — скажут, что пошлятина, дегенерат, мол, сексист невыносимый, а то и извращенец же! Напиши про любовь со здоровым мужским похуизмом — скажут, что похуист, что отец плохой, что слишком уж ты, парень, похуист совсем! Напиши про любовь искренне, так, что аж веришь — скажут, что позёр драный, мол, хули ты вКонтактике такое пишешь-то про любовь-то свою настоящую?! Напишешь, что любви нет вовсе, так ведь Аня прочтёт и больше ко мне не приедет на ночь. А потом и обсмеёт ещё при подружках своих тупых. Только и остаётся, что писать анонимно. 
Просто, ребята, время такое — ты чего не пиздани, чего не ёбни такого светлого, живого — сразу всё, блядь, переведут в шутки-хуютки. Ещё и обсмеют. А хочется, чтобы было всё как в большом добром литобъединении — ты чего-нибудь пишешь такое светлое, живое, а тебе товарищ по литобъединению говорит: «Ой, Саня, здорово вообще! А смотри вот я тоже чё написал, тоже такое доброе, но по-другому!» И ты слушаешь его и киваешь. А девчонки из литобъединения, если ты хорошо про любовь написал, не смеются, не рассказывают по бухому-то делу своим быдлякам на «девяточках», какой ты, Саня, еблан, а подходят и улыбаются тебе так, с намёками. А ты и денежку уже получил в бухгалтерии литобъединения, и весел, и полон энергии, и говоришь такой: «Марина! Как Вы смотрите на то, чтоб сыграть со мной в лото?» И она, Марина, конечно же, всё понимает, и вы идёте вместе к тебе, в твою квартиру в центре города. А там у тебя много-много книжек, и все авторы — твои друзья. И вы с Мариной вроде бы и ебётесь, а вроде бы и любовь.

« — Понимания этого вашего у меня теперь вот сколько! — Андрей постукал себя ребром ладони по кадыку. — Всё на свете я теперь понимаю. Тридцать лет до этого понимания доходил и вот теперь дошел. Никому я не нужен, и никто никому не нужен. Есть я, нет меня, сражаюсь я, лежу на диване — никакой разницы. Ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить. Можно только устроиться — лучше или хуже. Все идет само по себе, а я здесь ни при чем. Вот оно — ваше понимание, и больше понимать мне нечего… Вы мне лучше скажите, что я с этим пониманием должен делать? На зиму его засолить или сейчас кушать?…
Наставник кивал.
— Именно, — сказал он. — Это и есть последний рубеж: что делать с пониманием? Как с ним жить? Жить-то ведь все равно надо!»

Аркадий и Борис Стругацкие, «Град обреченный».