Не понимаю тех людей, которые живут в той стране, которую они ненавидят. Ходят они, всё им не так, морду воротят - деревья кривые, погода гадкая, кругом одни свиные рыла. Когда что-нибудь ёбнет, провалится, или наши долбоёбы как всегда в футбол просрут - радуются: вот так вот вам! Вот так и надо!

Я вот не знаю решительно ни одной причины, по которой человек, желающий жить, например, в Испании или Франции, не мог бы там поселиться. Для этого нужно всего лишь приехать в эту самую Францию и там жить. Всё, больше ничего не нужно. Даже, вон, негры все, которые там хотели поселиться, уже давно живут, а что уж говорить про человека образованного и с профессией.

Но нет, не едут почему-то ноют, причины разные выдумывают - мама больная, дети, квартира, работа, собака, ремонт, радикулит. Это всё равно как жить с ненавидимым мужем, как это называется “ради детей”. Нахуй такая жизнь нужна, и детям в первую очередь. 
Зато когда наступает отпуск, они со страшной скоростью бегут в аэропорт - подальше, подальше отсюда, вон, прочь! В засиженную Турцию, в Египет, куда угодно, лишь бы отсюда. Потом возвращаются, как солдаты из краткосрочного отпуска на родину и уже на с погранично-пропускного пункта всё им не так, и рыла у пограничников поганые. Что, впрочем, чистая правда.

А предложи такому человеку провести отпуск где-нибудь, скажем, под Кандалакшей, он так на тебя посмотрит, как будто ты нассал ему на голову. А скорее всего и вовсе даже не поймёт, чего это ему такое сказали. Меж тем Кандалакша замечательна как минимум по двум причинам: во-первых, это родина великолепного телевизионного ведущего Андрея Малахова, а во-вторых, в Кандалакше самый высокий в России процент заболеваний венерическими болезнями на душу населения. И это ещё далеко не всё.

А те, кому эти сведения не интересны, могут пиздовать в свою Италию. Лично мне с ними разговаривать не о чем.

"Из дневника Горчева", 2007

«Если в Петербурге идти по какому-нибудь мосту, навстречу обязательно попадётся такой человек: в очёчках, с бородой, ну понимаете в общем. Не маркетолог, это точно и не менеджер ни в коем случае. Про инвестиции ничего вообще не знает и про соотношение доллара с евро тоже не знает. Упал там доуджонс или поднялся - это ему похуй, он может быть вообще никогда не слышал такой фамилии. Он скорее всего поэт, но не полезный поэт, типа песенник, которые все уважаемые люди, а из тех ненужных поэтов, вредных, которые даже уже весь интернет успели замусорить своими стишками. Ну или может быть он стучит в каком-нибудь ансамбле на железном треугольнике. То есть не делает вообще ничего. И никуда не спешит, заметьте, медленно идёт, не опаздывает. И при этом довольный вполне - то есть не валяется дохлый на помойке, а идёт по мосту и улыбается. 

И вот таких людей в городе Петербурге целые вагоны в метро ездят. Один со скрипочкой, другой с контрабасом, третий вообще ясно, что полностью ебанутый, но тоже уже пьяный, и таких людей - их ДОХУЯ. И никто из жителей Петербурга не обращает на них внимания, потому что половина жителей - это они и есть, а другие к ним давно привыкли.

Зато если человек приезжает из другого города, в основном из Москвы, такое положение вещей вызывает в нём страшное раздражение. Потому что в этом случае нарушается основной принцип Справедливости, то есть кто-не-работает-тот-не-ест. А эти тут все не работают. И раз едят, то значит из моего кармана и мои личные продукты. 

Петербуржцев же давит противоположная жаба: по их мнению москвичи захапали себе все денежки и тратят их теперь на всякую хуйню - транспортные какие-то кольца и оскорбительные металлические карикатуры на петра-первого. А ведь деньги можно тратить с гораздо большей пользой - накупить например ещё много-много уродов для кунсткамеры и зверушек для зоологического музея».

«В обычное время мы все, сознавая это или нет, понимаем, что существует любовь, для которой нет пределов, и тем не менее соглашаемся, и даже довольно спокойно, что наша-то любовь, в сущности, так себе, второго сорта».

Альбер Камю.

«Сейчас время такое, пацаны — что ты хорошего не напиши, тебя сразу обсмеют. Про любовь напиши с тонкими чувствами и ароматами духов весенних  скажут, что ванильный пидор, пиздострадалец, анальная наивняшка; напиши про любовь с тонким запахом любимой вагины и с хуинными пряностями  скажут, что пошлятина, дегенерат, мол, сексист невыносимый, а то и извращенец же! Напиши про любовь со здоровым мужским похуизмом  скажут, что похуист, что отец плохой, что слишком уж ты, парень, похуист совсем! Напиши про любовь искренне, так, что аж веришь  скажут, что позёр драный, мол, хули ты вКонтактике такое пишешь-то про любовь-то свою настоящую?! Напишешь, что любви нет вовсе, так ведь Аня прочтёт и больше ко мне не приедет на ночь. А потом и обсмеёт ещё при подружках своих тупых. Только и остаётся, что писать анонимно. 
Просто, ребята, время такое 
 ты чего не пиздани, чего не ёбни такого светлого, живого  сразу всё, блядь, переведут в шутки-хуютки. Ещё и обсмеют. А хочется, чтобы было всё как в большом добром литобъединении — ты чего-нибудь пишешь такое светлое, живое, а тебе товарищ по литобъединению говорит: «Ой, Саня, здорово вообще! А смотри вот я тоже чё написал, тоже такое доброе, но по-другому!» И ты слушаешь его и киваешь. А девчонки из литобъединения, если ты хорошо про любовь написал, не смеются, не рассказывают по бухому-то делу своим быдлякам на «девяточках», какой ты, Саня, еблан, а подходят и улыбаются тебе так, с намёками. А ты и денежку уже получил в бухгалтерии литобъединения, и весел, и полон энергии, и говоришь такой: «Марина! Как Вы смотрите на то, чтоб сыграть со мной в лото?» И она, Марина, конечно же, всё понимает, и вы идёте вместе к тебе, в твою квартиру в центре города. А там у тебя много-много книжек, и все авторы  твои друзья. И вы с Мариной вроде бы и ебётесь, а вроде бы и любовь».

« — Понимания этого вашего у меня теперь вот сколько! — Андрей постукал себя ребром ладони по кадыку. — Всё на свете я теперь понимаю. Тридцать лет до этого понимания доходил и вот теперь дошел. Никому я не нужен, и никто никому не нужен. Есть я, нет меня, сражаюсь я, лежу на диване — никакой разницы. Ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить. Можно только устроиться — лучше или хуже. Все идет само по себе, а я здесь ни при чем. Вот оно — ваше понимание, и больше понимать мне нечего… Вы мне лучше скажите, что я с этим пониманием должен делать? На зиму его засолить или сейчас кушать?…
Наставник кивал.
— Именно, — сказал он. — Это и есть последний рубеж: что делать с пониманием? Как с ним жить? Жить-то ведь все равно надо!»

Аркадий и Борис Стругацкие, «Град обреченный».